окнами, с
Москвой XVIII в., когда вельможи в париках и камзолах вывозили своих жен на
балы, с Москвой XIX в., когда бородатые студенты-нигилисты просвещали
барышень из всех сословий, уже начавших смешиваться между собою, добавим
сюда декадентов XX в. Сравнив их всех с нашей эпохой и зная, что это один и
тот же этнос, мы увидим, что без знания истории этнография ввела бы
исследователя в заблуждение. И не менее показателен срез пространственный
по одному, допустим, 1869 году. Поморы, питерские рабочие, староверы в
Заволжье, сибирские золотоискатели, крестьяне лесных и крестьяне степных
губерний, казаки донские и казаки уральские были внешне совсем не похожи
друг на друга, но народного единства это не разрушало, а близость по быту,
скажем, гребенских казаков с чеченцами их не объединяла.

Как ни странно, но предложенная точка зрения встретила активное
сопротивление именно там, где должна была бы обрести понимание. Некоторые
этнографы противопоставили автору свою точку зрения и на взаимоотношение
этнографии с географией, и на историю вопроса, т.е. историографию[39]. Не
стремясь вступать в полемику, я тем не менее не могу игнорировать
концепцию, претендующую (без достаточных оснований) на каноничность. Это
было бы академически некорректно.

Становление этнографии как науки В. И. Козлову и В. В. Покшишевскому
представляется так. До середины XIX в. география и этнография