начетчиков с берегов Оронта
и Евфрата в Ирландию, в Индию, Среднюю Азию и даже в Китай. Это была
духовно-интеллектуальная экспансия, тем более удивительная, что она не
подкреплялась силой оружия, не преследовала никаких практических целей или
материальных интересов. Поводы этой деятельности лежали в ней самой. Это
были деяния ради удовлетворения от сознания того, что выполнен долг. Такая
искренность влияла на сердца обращаемых и обеспечила проповеди православия
успех, неизмеримо превосходивший фактические затраты за счет высокой
пассионарности проповедников.

Но та же самая особенность внутри империи толкала людей на религиозные
споры, переходившие в политические раздоры. Почему было необходимо, чтобы
диспут об отношении

Бога-Отца к Богу-Сыну, трактовавшемся то как единосущее, то как
подобосущее, влек за собою кровавые экзекуции, которые не давали реальной
выгоды ни православным, ни арианам? Наоборот, выгодами экономическими и
политическими византийцы IV-VI вв. жертвовали ради принципов, большая часть
которых оказались нежизнеспособными и исчезли.

Но ведь какая-то их часть, и, по-видимому, самая ценная, сохранилась. Это
были те принципы, которых не знала античность, не усвоил христианский Запад
и переделал на свой лад мусульманский Восток. Византия включила в систему
государственных отношений элементы духовные, в частности категорию совести,
без которой