на рабов-воинов - мамлюков Египта, на буйное население русских
вечевых городов, на нищих завоевателей полумира - монгольских нухуров или
на китайских землевладельцев империи Сун? Единым у всех них был феодальный
способ производства, но в остальном между ними было мало общего. Отношение
к природе не совпадает у земледельца и кочевника; восприимчивость к чужому
или способность к культурным заимствованиям в Европе была выше, чем в
Китае, равно как стремление к территориальным захватам, стимулировавшее
крестовые походы; русское подсечное земледелие было проще и примитивнее
виноградарства Сирии и Пелопоннеса, но при меньших затратах труда приносило
баснословные урожаи; языки, религия, искусство, образование - все было
непохоже, но в этом разнообразии не было беспорядка: каждый уклад жизни был
достоянием определенного народа. Особенно это заметно по отношению к
ландшафтам, в которых создавались и обитали этносы.

Но не нужно думать, что только природой определяется степень этнической
оригинальности. Проходили века, и соотношения этносов менялись: одни из них
исчезали, другие появлялись; и этот процесс в советской науке принято
называть этногенезом. В единой мировой истории ритмы этногенеза сопряжены с
пульсом социального развития, но сопряжение не означает совпадения, а тем
более единства. Факторы процесса истории различны, и наша задача - анализ -
заключается