злого демиурга
Яхве, маркиониты, отрицавшие святость Ветхого завета, оригенисты,
настаивавшие на его символическом толковании, и, наконец, гностики,
провозгласившие высший монизм - полноту всего сущего - Божественную
Плерому. Ближе всех прочих к христианской теодицее Василия Великого и
Григория Богослова и дальше всего от античного платонизма оказались
неоплатоники, несмотря на то что они присвоили имя Платона для названия
своего оригинального учения. Н. И. Конрад тонко отмечает, что "революция
умов началась и развернулась на римском Востоке, но она захватила и
греко-латинскую часть "римского круга земель", в котором шел свой кризис
старого сложившегося мировоззрения"[8].

Это справедливо, но тогда эта стихия для истории культуры Европы не может
рассматриваться как переходный период. В самом деле, какое отношение имело
христианство или манихейство к рационалистическим рассуждениям Сенеки,
кровавым мистериям Аврелиана в митреумах или оргиастическим развлечениям
Гелиогабала? Новая творческая струя мировоззрения равно отвергла и то, и
другое. Она смела обветшавшую античную мысль, а не продолжила ее. Иными
словами, тут не "переходный период", а обрыв старой традиции и создание
новой.

Христианская и манихейская церкви проявили неуживчивость, удивившую
современников, но логически вытекавшую из ощущения полного разрыва с
античным прошлым. Даже когда император