корабли, и прочей беллетристики, которую читатели, находившиеся на
обывательском уровне, воспринимали буквально. Труднее всего было историкам,
которые не могли ни поставить эксперимент, ни повторить наблюдение. Но тут
пришел на выручку монистический подход, который позволил провести критику
источника, как компаративную, так и внутреннюю. Благодаря многим
кропотливым исследованиям были составлены кодексы бесспорных фактов с
хронологическими привязками, а часть сомнительных сведений отвергнута. Это
огромное богатство знаний может принести пользу лишь тогда, когда оно будет
приложено к определенному объекту, будь то социальные общности - классы,
или политические целостности - государства, или этносы, которые нас
интересуют. В последнем случае факты истории превращаются в "информационный
архив" и служат целям этнологии наряду с другими сведениями:
географическими, биологическими, биофизическими и биохимическими, что при
наличии творческого синтеза дает возможность трактовать этнологию как
естественную науку, построенную на достаточном количестве достоверных
наблюдений, зафиксированных во время накопления первичного материала.

А теперь вернемся к кардинальному тезису: можно ли считать, что этнография,
как описательная, так и теоретическая, вышла из поля зрения географии и
всецело принадлежит сфере исторических наук? Нет, и еще раз нет. Такая
позиция, на