в степи было не "культурным
влиянием", а пересадкой идейных ценностей [*46].

Универсализм христианства, в котором "несть ни варвар, ни скиф, ни еллин,
ни иудей", привился в кочевом мире, потому что он не третировал кочевников
как неполноценных людей и не вел к подчинению чужому хану, будь то "Сын
Неба" или "Наместник пророка". Напротив же, победа "китайского гуманизма"
[у60], т.е. стремление избавиться от чужеродных элементов в своей,
культуре, свелась к расправе над беззащитными подданными и потому не
перехлестнула китайскую стену.

К 1000 г. несторианство в Китае исчезло [у61]. Сунское правительство
объявило войну религии как таковой и победило. Но кого? Кучку монахов и
немногих пограничных метисов, искавших утешения и покоя! Уцелевшие
китайские несториане бежали в степь, и с этого момента несторианство стало
антикитайской силой, во много раз более мощной, чем до гонений. А теперь
поставим острый вопрос: так ли уж нам надо разбираться в судьбах
вероисповеданий и мнений? Какое это имеет значение для судеб гибнувшего
Китая, поднимавшейся Западной Маньчжурии, покинутой народом Уйгурии,
наполнявшегося людьми Тангутского царства? Что нам даст изучение
религиозных движений вместо разбора социально-экономических отношений, о
которых в этой работе говорится только мимоходом? Даст много, ибо
идеологические системы не что иное. как индикатор глубинных процессов