выдвинуть еще одну гипотезу, отнюдь не имея уверенности, что она
лучше прежних.

Этот путь меня не манил прежде всего потому, что никак не мог набраться
смелости заявить, что мои переводы (если бы я их сделал) будут лучше и
точнее, чем те, которые были выполнены блестящими и ученейшими филологами.
Наоборот, историк, имея собственную точку зрения, всегда будет подгонять
перевод под подтверждение ее. И совершенно безразлично, сознательно ли он
выбирает удобные для него варианты или искренне верит, что так оно и есть.
Даже стремление к повышению степени буквальности нецелесообразно, потому
что буквальный перевод далеко не всегда самый точный, так как тут
опускаются смысловые и интонационные нюансы, значащие в литературном
произведении куда больше, чем формы глаголов или синтаксические обороты.

Но самым главным пороком этого метода является те, что исследование
предмета подменяется изучением текстов, упоминающих о нем. Ведь нас
интересует сама несторианская проблема, а не то, что о ней рассказывали
современники.

Факты, отслоенные от источника критикой, редко позволяют уяснить ход
событий, потому что всегда многие важные события в источниках бывают
опущены, а незначительные выпячены. Примером может служить Ветхий завет
Библии. Читая только его, невозможно усомниться в том, что вся история
Ближнего Востока в первом тысячелетии до нашей эры вращалась вокруг